• Анна Вислоух

Золотые сережки

Это случилось 7 декабря 1988 года. Всего 30 секунд... И 25 тысяч жизней. И города, превратившиеся в пыль. Эту историю рассказала мне подруга, на следующий день прилетевшая в Воронеж из Спитака. Все так и было. Я только совсем немного добавила художественных допущений. Это просто рассказ.


«Яблоки на снегу! Розовые на белом…» — надрывался хриплый певец. Алька заворочалась на диване, нахлобучила на голову подушку, но противные завывания любителя яблок проникали даже сквозь эту ватную броню. Боль вспыхнула в голове с новой силой, заставив зажмурить глаза так, что под веками заплясали фиолетовые всполохи. Мозг пытался ухватиться за что-то приятное: картинки летних дней, морское побережье, ленивый шёпот волн, лыжная прогулка в снежном лесу…


Но они застревали где-то на обочине сознания, не в состоянии перескочить через колючий забор из боли, терзавшей её уже вторые сутки. Алька встала, с треском захлопнула окно и поплелась на кухню ещё за одной таблеткой. Помогали они, правда, мало, так, для самоуспокоения — если уж мигрень являлась на порог, остановить её было невозможно. Алька только и могла, что лежать в темноте, в тишине… Да, полежишь тут в тишине с такими соседями! И просить сделать потише бесполезно — не ночь, общественный порядок не нарушается. Эх…


Резкий звонок в дверь выдернул Альку из мутного полузабытья. «Кого ещё принесла нелегкая», — подумала она и поморщилась от боли, будто усилившейся от того, что этот вопрос заворочался в голове. Не открою, решила. Никто не знает, что я дома. В голове тотчас же полыхнула новая вспышка боли, и справа в висок начал ввинчиваться огненно-красный червяк. Аля застонала и стиснула голову руками, но червяк уже воткнулся в череп и ворочался там, пытаясь угнездиться поудобнее и надолго.


— Гад, — промычала Алька, — не могу больше, щас помру и всё.


Но помереть ей не дал ещё один звонок, более резкий и требовательный. В дверь за барабанили.


— Алька, вставай, соня, я знаю, что ты дома!


Алька прислушалась: за дверью стояла Валентина, подруга и коллега. Ох, она же обещала ей по магазинам пройтись, да и забыла напрочь с этой мигренью. Завтра её собственный день рождения, муж дал деньги и сказал — купи себе, что захочешь. А она уже давно присмотрела в центральном универмаге хорошенькие золотые серёжки. И сегодня они с Валентиной как раз собирались купить их, да еще и прогуляться в свой законный выходной.


Но кто же знал, что такая напасть с ней приключится! И подругу взбаламутила. Ведь не уйдёт же, знает, что я дома… Придется открыть дверь и всё объяснить: так, мол, и так, Валя, прости, помираю, идти с тобой не могу никуда. Алька, охая и вздыхая, сползла с дивана и поплелась открывать дверь. В коридор тотчас же ввалилась веселая румяная подруга.


— Так, это что ещё такое?! — завопила она. — В ночнушке, непричёсанная! Ты же сама звала меня сегодня деньги тратить!


— Тихо, Валя, тихо… — Алька поморщилась: червяк, разбуженный громогласной подругой, зашевелился, растревожив заодно и уснувшую было боль. — Никуда я сегодня не пойду… Мигрень разыгралась, а я, ты знаешь, не человек тогда становлюсь. Могу только рычать. Еще и укусить, если сильно достанут. Так что лучше иди… в следующий раз как-нибудь сходим…


— Как это в следующий раз?! — возмутилась Валентина, похоже, пропустив мимо ушей жалобные Алькины стоны. — А день рождения у кого завтра?! Дорого яичко к Христову дню, знаешь ли! Муж ей деньги дал, а она тут болеть вздумала! Нет, так дело не пойдет! Давай, умывайся, собирайся. Вытащу тебя на свежий воздух, сразу всё как рукой снимет, увидишь. Да я где-то читала даже — с мигренью нужно бороться свежим воздухом! Вот чесслово, не вру!


Она подталкивала Альку к ванной, всё это произнося скороговоркой, и та, как покорный барашек, отправилась умываться, подумав: «Может и правда, легче станет? Какая уж теперь разница… А серёжки и купить могут…»


В центральный городской универмаг они приехали незадолго до перерыва. Решили, что быстренько купят серёжки, а в перерыве посидят в любимой кафешке на площади, кофе попьют. Иногда Альке после чашки натурального, очень крепкого кофе, сваренного улыбчивым Самвелом, и правда, становилось чуточку легче.


На второй этаж в ювелирный отдел поднялись на эскалаторе — универмаг был новенький, с модной движущейся лентой. Алька, прикрыв глаза, представляла, будто едет в метро в своем родном Ленинграде… Вот сейчас эскалатор вынесет её на поверхность, она откроет глаза и окажется в вестибюле станции «Площадь Восстания», выйдет из огромных крутящихся дверей на улицу, а там пересядет в 27-й автобус до проспекта Ударников и — дома. Замечтавшись, она еле успела соскочить с движущейся ленты и, словно стряхивая с себя наваждение, помотала головой. Нет, она не в Питере, как продолжали называть город коренные ленинградцы, а с мужем-военным в южном городке, и они несут службу по охране государственной границы. И служить им ещё…


— Аль, смотри, а вот ещё какие хорошенькие! И перстень к ним — комплект будет! — Валя уже крутила в руках и вправду симпатичный комплект украшений. Замысловатый узор на медового, с красноватым оттенком цвета крупных серьгах в форме капли завораживал и притягивал взгляд. Алька приложила сережку к уху, покрутила головой.


— Нет, очень вычурно, мне бы что-то поспокойней, поскромнее, — она с сожалением отложила серьги. — Да и цена… Пожалуй, я куплю вот эти, что на прошлой неделе присмотрела.


Она попросила у продавщицы небольшие серьги в форме листиков, подождала, пока та выпишет чек.


— Валюш, иди заплати, а я пока их в уши вставлю, так и пойду в обновке.

Она аккуратно вдела тоненький крючок застежки в дырочку, взяла в руку любезно протянутое ей зеркало и с удовольствием посмотрела на свое отражение. Класс! Ей даже показалось, что боль притупилась, и мерзкий червяк совсем куда-то уполз из её головы.


Вдруг снизу её будто кто-то толкнул. Сначала не очень ощутимо, потом сильнее, так что ей пришлось ухватиться за прилавок. Зеркало упало, она попыталась развернуться к продавцу, чтобы извиниться за свою оплошность, но увидев её вытянутое бледное лицо и ощутив ещё один толчок, скорее поняла, чем услышала крик: «Землетрясение! Все на улицу!»


Она попыталась встать на ноги, но страшный удар снизу сбил её с ног, и она упала на четвереньки, цепляясь за какой-то манекен. Вокруг началась паника, люди кричали и бестолково метались по магазину. Эскалатор остановился. Алька сильно ушибла колено, но решила продвигаться к лестнице ползком, вставать она больше не рисковала. Валя! Где Валюша? Алька поползла к кассе, куда послала подругу оплатить покупку. Валя сидела на полу, голова её была в крови, она испуганно таращила глаза и, похоже, находилась в состоянии шока.


— Господи, жива, — Алька потянула её за руку, Валя покорно поползла за ней к выходу из зала. В этот час в магазине покупателей было немного, день-то рабочий, поэтому они довольно быстро выползли на лестницу и, держась за перила, скатились на первый этаж. Толчки становились всё ощутимей. Подруги выбежали из дверей универмага и бросились подальше от здания. Воздух обхватил Алькины щеки колким холодным полотенцем, и стало легче дышать.


В центре площади стоял большой фонтан. Алька успела уцепиться руками за его чашу, земля под ногами закачалась, у неё закружилась голова, и её вырвало. Прислонившись спиной к бетонному боку фонтана, она вдруг увидела, что универмаг, в котором они были минуту назад, сложился как карточный домик, и огромный столб пыли взметнулся к небу. Только теперь она осознала весь ужас происходящего, и тут же голову пронзила страшная мысль: муж… дочь…


...Партийное собрание затянулось. Всем уже хотелось на воздух, кому подышать, кому покурить, пора было принимать резолюцию, но парторг всё тянул кота за хвост. Разбирали всякую текучку и ещё довольно неприятный вопрос: личное дело одного из офицеров, который частенько напивался до чёртиков и дебоширил в семье. Никто такие разборки не любил, но что поделать — поступила жалоба от жены. Виновник тупо молчал, уставившись в пол, на вопрос, что он намерен делать дальше, что-то мычал нечленораздельно.


— Всё, Иваныч, кончай эту волынку, уже в роту пора! — Саша нашарил в кармане пачку с сигаретами. — Объявить ему строгое взыскание, а если еще раз рыпнется — на гауптвахте проспится. Сочиняй свою резолюцию, а мы пока покурить выйдем.


Офицеры одобрительно загудели. Парторг махнул рукой, и все потянулись к выходу. На улице разбрелись по двору старого клуба, в котором проходило собрание. Саша только зажёг спичку и поднес её к сигарете, предвкушая, что сейчас затянется горьковатым терпким дымком, как что-то словно толкнуло его снизу. Он поднял голову — показалось? На него смотрели такие же удивленные лица сослуживцев. Толчок повторился, но уже был ощутимее первого.


— Трясет, что ли? — задумчиво произнес кто-то рядом.

Словно в ответ на его вопрос тряхнуло так, что стоявшие возле стены какие-то пустые бочки покатились по земле прямо на людей, и посреди двора стала разрастаться длинная корявая трещина.


Из клуба выбежал с перекошенным лицом парторг.


— Землетрясение!


Но это уже было и так понятно. Непонятно было одно: куда бежать в первую очередь и что делать? «Алька!», — промелькнуло у Саши в голове. Дома оставалась, мигрень у неё... Настя в детском саду... Он много раз встречался со страхом, но в этот момент его обожгла настоящая жуть, которая усиливалась от неизвестности. Но додумать страшные мысли ему не дали, кто-то схватил его за рукав и потянул со двора. Только потом уже много позже он узнает, что клуб остался одним из немногих уцелевших зданий в городе — старой был постройки, крепкий, с толстенными стенами. Но это было потом... А сейчас он бежал по улице к детскому саду и повторял про себя: «Только успеть. Только бы успеть...»


Но улицы уже не было. Были только одни руины: за несколько секунд город превратился в огромные развалины. Только крики и стоны раненых доносились из-под них. Саша растеряно заметался — дорога исчезла, всё было загромождено завалами из кирпича, бетона и арматуры. В воздухе висела зловещая цементная пыль, не давая рассмотреть даже лиц бежавших навстречу людей.


Изодрав в кровь руки, он кое-как пробрался через завалы к детскому саду. Ему казалось, что прошла вечность, но на самом деле — не больше получаса, когда наконец он выбрался на улицу, где когда-то стоял детский сад. Стоял… Сейчас на его месте громоздилась огромная груда из кирпича. Вокруг копошились в цементной пыли люди, какая-то женщина страшно кричала… Саша тихо сказал: «Настя…» Повторил громче: «Настя!» И заорал во всю глотку, не услышав ответа: «На-ааа-стя-аааа!!!»


— Папа… мы здесь… — тихо прошелестело где-то совсем рядом. Саша наощупь ползком взобрался на груду камней, из-за которой донесся этот еле различимый шёпот. Там, за кучей щебня сидела на земле Алька, прижимая к себе Настю.


Она раскачивалась из стороны в сторону, смотря вдаль невидящими глазами, а из сдвинутой набок грязной, когда-то белой шапки выбивался такой же белый и такой же грязный клок волос. Саша подполз к ней, попытался взять Настю, но сделать это не смог — Алькины руки словно сковал мороз, она превратилась в статую, которую невозможно было сдвинуть с места. Настя, увидев отца, отчаянно заплакала: «Папа… Мы гулять одевались… Потом как стукнет что-то, шкаф упал… И Надежда Алексеевна с тетей Таней стали нас из окна выкидывать… Ты не ругайся на них, я совсем не ушиблась… правда…»


Алька, услышав голос дочери, очнулась, подняла глаза на Сашу, тихо сказала: «А… это ты… А я… вот… серёжки купи…», потом стала крениться набок и, разжав сведённые судорогой руки, упала навзничь. Саша подхватил Настю, которая захлёбывалась плачем и, прижав ее к груди, стал баюкать и приговаривать: «Всё, всё… всё, Настюша… сейчас мы все домой пойдем…»


… Огромная груда строительного мусора — вот, что теперь называлось домом. Чудом уцелел козырек над подъездом. Он держался на честном слове, но Саша всё же решил проникнуть внутрь и посмотреть, можно ли что-то из вещей забрать. Альку и Настю оставил на улице, передав на руки толпившимся там, растерянным людям. И, низко пригнувшись, нырнул в подъезд. Здесь, на первом этаже, была их дверь. Перелез через груду щепок, прополз в комнату…


Толстый дубовый шкаф квартирной хозяйки, старой армянки тёти Беллы, держал на себе плиту перекрытия, и в приоткрытой дверце Саша увидел торчащий наружу тёплый Настин комбинезон. Потянул за него и, к своему удивлению, вытащил. Дальше просовывать руку побоялся — нависшая над шкафом, ощерившаяся арматурой стопудовая дура могла в любой момент рухнуть. Потом осторожно двинулся к входу в спальню. Может, удастся взять деньги из комода. Просунул голову в дверной проем и… увидел диван, на котором утром оставалась страдавшая от мигрени Алька. На диване лежала громадная бетонная плита…


Он выполз из подъезда. Лицо и волосы были белыми, словно присыпанными цементной пылью. Она всё ещё висела в воздухе, в небольшом отдалении руины зданий и люди терялись вовсе, словно город нарисовали на бумаге и оторвали часть листа.


Кто-то взял его за руку. Он оглянулся. Рядом стояла Алька. В её ушах поблёскивали новенькие золотые серёжки.

1 view