• Анна Вислоух

Память рода: мои ядерные катастрофы

Updated: Mar 8, 2021

Я очень не хотела смотреть сериал "Чернобыль", ну вот кожей чувствовала, что будет это не просто тяжело, а невыносимо. Так и оказалось. Почти все пять серий проревела, пятая, последняя, была почему-то особенно тяжела. Психологически.


Разобранная по минутам катастрофа, с каждой секундой она все ближе и ближе. Ничего нельзя вернуть, повернуть вспять. Вот же, здесь еще можно было что-то исправить, ну нажми, нажми кнопку! А они не нажимали... Больно было смотреть на растерянные испуганные лица тех, кто отвечал за безопасность, за нормальную работу реактора, на лица спецов, мать их так! Да много было боли, все всколыхнулось в памяти...


Вот ясным солнечным утром 27 апреля мы с трехлетней дочерью сходим с трапа самолета в Гомельском аэропорту. Никто ничего еще толком не знает, лишь муж сестры, к которой мы прилетели на майские, бросает как-то вскользь: вы зачем прилетели, у нас тут в 90 км авария. Ну авария, так что ж, нам то что до этого далекого места под названием Чернобыль?!


На следующий день пошли хоть какие-то сообщения, ну типа - закройте форточки и пейте йод. Первого мая - демонстрация трудящихся, жарко, одуванчики на дороге, которые собирает дочка. 6 мая мы летим обратно, а 7-го звонит сестра и рыдая, кричит в трубку: "Нас готовят к эвакуации! Под Гомелем эшелоны!" Почему обошлось без эвакуации Гомеля и Киева в фильме очень хорошо показано: трое водолазов спустили воду под реактором, не дав ей превратиться в пар и взорвать бетонную подушку, а значит, уйти радиоактивной лаве в подземные воды.


А ведь это была наша с сестрой вторая авария: ей было девять, когда в октябре 1957 взорвались отходы на челябинском объединении "Маяк", а я родилась через полтора года после. Родители так и продолжали работать на "Маяке", да еще и решили обзавестись вторым ребенком. Не знали, не понимали, не отдавали себе отчет? Бог весть... они никогда, никогда ни словом не обмолвились о той аварии. Я узнала о ней много позже их смерти, в 1988 году, в эпоху гласности и перестройки. Маме было 53, отцу - чуть больше 60-ти. Нет уже в живых и сестры, она так и жила в Гомеле все эти годы.


Сценарист Крейг Мазин признался, что очень нервничал из-за возможного неприятия «Чернобыля» на Украине, в России, Белоруссии и других бывших советских республиках. «Но они осознали, что мы делали этот проект с любовью и уважением к ним, и что мы изо всех сил старались показать все детали правильно», — отметил Мазин. Да, по моему мнению, это удалось. Именно потому, что это не тупая агитка про русских в ушанках, становится еще страшнее.


В моей сборнике "Жизнь переменчива" есть рассказ "Александр и Александра", я написала его уже в начале 2000-х. Это отрывок из него:


«…Их звали одинаково: её Александра и его — Александр. Не так уж часто такое бывает. А вот у них — случилось. И это неординарное начало, как им казалось, предвещало и жизнь необычную, через край плещущую счастьем.

Он не любил долгих сборов и не менял своих решений. Приучила служба. Пришёл домой с дежурства, повесил на гвоздик фуражку и улыбнулся: «Махнем, Сань, к моим?» Пока Александра хлопотала — в гости ведь к свекрови ехать — выкатил во двор мотоцикл, на котором гонял с детства, еще отцовский. Любил повторять шутливо: «Главное в наше время — угнаться за временем. А «Ява» — самая быстрая машина на свете». Таким он и останется в её памяти — статным, красивым, жизнелюбивым. «Держитесь ближе к жизни, ребята», — эта поговорка была его любимой…


Через два дня её муж одним из первых ступит на охваченную пламенем площадку четвертого блока. Иногда Александра думала — если б можно было тогда предупредить их об опасности, оградить, была бы её воля! Но не исправить сегодня того, что случилось вчера. А случись чудо, успей их кто-то предупредить, послушались бы они совета? Вернулись бы? Возможность-то такая была — отступить. Но только они остались, как были поставлены, на своих местах. Не ведали они ещё тогда, что огонь был не самым страшным врагом. Тот, другой, невидимый глазу, был коварней. Радиация.


Сколько ни спрашивали у Александра потом, о чём он думал там, на крыше, ничего конкретного он ответить не мог. А держался все три часа, пока не загасили огонь в машинном отделении. Он не помнил, как прибыла подмога, как дошёл до лестницы, спустился вниз, и как подхватили его чьи-то руки. Первое, что спросил, придя в сознание: «Как там?» Ему ответили: «Затушили».


— Там был кипящий битум, — Александра на секунду прикрыла глаза, будто отгоняя жуткое зрелище горящего с треском и удушливым дымом покрытия. — Он прожигал сапоги, брызгал на одежду, въедался в кожу. Люди слабели, их уносили от огня. А Саня всё держался, над самым реактором…


Я, прижимая к себе затихшего сына, судорожно вздохнула и слизнула языком соленую каплю, скатившуюся к губам.


— Саш, вам тяжело вспоминать, может быть…


— Он умер у меня на руках, через пятнадцать дней после той проклятой ночи. Это было так страшно — руки, ноги целы, а человек словно заживо гниёт. Перед смертью он, откашливаясь, выплевывал куски лёгкого…


Санька, вдруг заревев густым басом, задергал меня за рукав.


— Мамочка, а я не умру? А ты не умрешь?


— Господи, не надо бы при ребенке, — Александра испуганно прикрыла ладонью рот.


— Надо! — Я утерла ему нос и жестко повторила:


— Надо! Пусть всю жизнь помнит, как эти ребята… как они, молодые…


И вдруг сама заревела и, закрывая руками лицо, уткнулась в мягкую, фланелевую, такую родную спину сына.


— Я… я просто представила, на минуту, что Саня мой вырастет, а вдруг… Нет, не отдам, не пущу… И войны больше не будет, правда же?


Я, как маленькая зарёванная девочка, всхлипывающая от обиды и несправедливости, жалея и себя и сидевшую напротив меня молодую поседевшую женщину, словно оторвалась от реальности, как душа после смерти отрывается от тела, и поняв, что мне не смириться с ужасной и страшной действительностью, подступающей ежечасно со всех сторон, не уберечь себя и своих близких от неведомых, непредсказуемых катаклизмов, только и смогла, как заклинание, повторять:


— Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Ведь правда, Саша, и у вас тоже всё будет хорошо!


— Конечно, конечно, — Александра теплой ладонью накрыла мои мокрые, вздрагивающие руки. – У меня… У меня тоже все будет хорошо…


После Саниной смерти она из Припяти уехала, как ни уговаривали её родственники. Работала учительницей в маленьком волжском городке, приютили старые знакомые. А через несколько лет, когда Саня стал реже сниться, вдруг углядела в толпе родителей, провожавших в школу своих первоклассников, молодого черноглазого красавца. Она всё оглядывалась, когда вела своих первачков в класс, не ушёл ли мужчина, не привиделся ли ей, как мираж в пустыне после долгих дней изнурительного одинокого пути. Он не ушёл, приветливо улыбался и махал рукой, как потом оказалось, племяннице-первоклашке.


Несколько ночей рыдала Александра в подушку, а потом, в одночасье решившись, словно в ледяную воду прыгнув, передала ему записку через племянницу, где просила, чтобы пришёл к ней в класс: помочь что-то прибить или повесить, уже и сама не помнила, что же она там сочинила. Он пришёл. И остался.


Они встречались таких долгих и таких коротких полгода. А потом… Потом он забежал почти под утро, разбудил её громким стуком в окно покосившейся хибарки, комнату в которой ей удалось задешево снять у доживавшей свой век одинокой старухи, и с порога, тяжело и отрывисто обняв, глухо обронил:

— Всё, Саня, прости, мне нужно ехать домой. Здесь мы свою работу закончили, теперь дальше рванем — у военных строителей, сама знаешь, судьба такая. Заскочу только к своим, в Саратов. Ведь у меня, Саня, жена есть. И дочка. И звать её как тебя, Александрой.


— Сколько ей лет? — только и спросила тогда она, чувствуя, как падает, рушиться вечная, казалось, стена, выстроенная ею из обломков былого счастья, стена, за которой она пряталась последние полгода. Обломки падали, засыпая её с головой, и стало трудно, невозможно дышать.


— Да вот, 9 мая пять исполнится, — он ещё что-то говорил ей, но Александра ничего больше не слышала — стена погребла её под собой. Ровно пять лет назад, 9 мая, не стало её мужа… Она в тот же день собрала свои вещи и выехала на Украину к свекрови. О том, что беременна, не сказала никому.


Поезд всё отстукивал свою дорожную песенку, под её уютную, нескончаемую мелодию в купе спал вихрастый смешной мальчишка, а мы, две женщины, две случайные попутчицы, обнявшись, сидели молча в темноте, и каждая думала о своём, но мысли наши возвращались к одному: "Всё будет хорошо"».

24 views