• Анна Вислоух

Память об этом не должна исчезнуть бесследно

В своей книге по истории нацистского лагеря смерти «Помните, что все это было» я посвятила отдельную главу детям, оказавшимся в аду Аушвица. Их было много, около 234 тысяч. Выжило около 600… Понятно, что нацистам никакие конвенции были не указ. Да и сегодня мало что изменилось: детей продолжают убивать в войнах, развязанных безумными взрослыми.

Мне очень нравятся слова историка Елены Съяновой: «…память, любую память, необходимо окультуривать, не давать ей зарастать наглыми, агрессивными сорняками. Ведь если мы: славяне, евреи, цыгане — вообще все те, чьё будущее существование нацистская доктрина попросту не предусматривала, станем брезгливо оставлять в истории нацизма белые пятна и чистые листы, то для наших детей их шустро заполнят рассудительные заокеанские историки, земля которых не знала ни одного противотанкового или «братского» рва».


И сегодня в память о почти полутора миллионах убитых, замученных, сожженных, умерших от голода детей Второй мировой войны я публикую одну из глав своей книги (в некотором сокращении).


"Я не раз представляла себе: вот он входит в барак в сопровождении врача. Тот тоже заключённый. Ева видит его часто, поэтому не очень боится.


«Встать!» — раздаётся команда на немецком. Дети уже выучили эти команды и быстро подчиняются: малейшее промедление — смерть. Вчера девочку по имени Чеслава избила надзирательница за то, что та не смогла быстро по-немецки повторить свой номер, выжженный на руке. Ева может. Они с Мириам повторяли эти цифры много раз, и даже ночью разбуди — назовут.


Менгеле медленно обходит ряды. Высокий, элегантный, в безукоризненно отутюженной форме. Ласково улыбается. Но глаза холодны и пусты. И меня придавливает тяжестью этой пустоты. Ева находит ладошку Мириам, сжимает: «Не бойся, я рядом». Мне хочется сказать им, что я их вижу, что я…


— Ты! — Менгеле показывает стеком, с которым не расстаётся, на Еву.


Врач хватает её за плечи, дёргает за руку… Ева кричит: «Мири!» Мириам пытается выйти из строя, но эсэсовец бьёт её по щеке: стоять!


Еву привязывают к столу в больничном бараке. Она уже не может кричать, только хрипит. Один укол в руку. Всё. Приходит в себя, словно выбираясь из ямы с горячим песком, которым её засыпало. «Пить…» Но к ней так никто и не подходит. Позже в своей книге она так опишет всё, что с ней тогда происходило:


«На следующее утро Менгеле появился с четырьмя другими врачами. Они обсуждали моё состояние, как будто работали в нормальной больнице. Хотя они говорили по-немецки, я многое поняла. Доктор Менгеле рассмеялся и сказал, скривив рот: «Какая жалость, такая юная. Ей осталось жить всего лишь две недели».


Я подумала: как он может это знать? После этой ядовитой инъекции они не проводили никаких исследований. Позже я поняла: Менгеле знал, чем меня заразил и как протекает это заболевание. Это могла быть «бери-бери»[1] или пятнистая лихорадка. Я никогда этого не узнала.


Лёжа на кровати, я слушала Менгеле и других врачей и старалась не подавать вида, что поняла, о чём они говорят. Только повторяла про себя: «Я не умру. Я не собираюсь умирать. Я перехитрю этих врачей, я докажу Менгеле, что он не прав, я останусь жить». Прежде всего, я знала, что должна вернуться к Мириам.


В первые дни у меня была очень высокая температура, но у меня не было ни еды, ни медикаментов, ни воды. Мне измеряли только температуру. Я сильно хотела пить, рот был настолько сухим, что я едва могла дышать. В дальнем конце барака был кран. Я помню, как сползала с кровати, открывала дверь и ползла по полу к крану. Грубый бетон царапал мою кожу. Я медленно ползла на четвереньках по грязному полу. Иногда я теряла сознание, потом через некоторое время приходила в себя и сантиметр за сантиметром двигалась вперед.


«Я выздоровею», — повторяла я всё время.


Я должна выздороветь. Я должна выжить.


Мне нужно было во что бы то ни стало сделать хоть глоток воды. Как ни странно, я не помню момента питья. Я должна была пить, иначе я бы не выжила. Я не помню, как возвращалась на свою койку в комнате, где лежали ещё две девочки. Однако в течение двух недель каждую ночь я повторяла это путешествие».


Ева чудом не умерла и даже стала выздоравливать, не получая никакого лечения. Девочки Вера и Тамара, которые лежали вместе с ней, научили её сбивать температуру на градуснике, хотя она уже не была такой высокой, как раньше. Ева хотела скорее выйти из больничного барака, чтобы встретиться с Мириам. И через три недели её отпустили. Но свою сестру она застала в ужасном состоянии. Мириам не отвечала на её вопросы, не обрадовалась её появлению, а сидела и смотрела куда-то в пустоту.


Как оказалось, всё это время врачи пристально следили за Мириам, будто чего-то ожидая. Сёстры узнают много позже: если бы Ева умерла от этих инъекций, они убили бы Мириам, чтобы провести сравнительное вскрытие. Когда выяснилось, что Ева выжила, Мириам отвели в лабораторию, где почти ежедневно проводили опыты над детьми, и ввели ей какой-то препарат, из-за которого у неё прекратился рост почек и они навсегда остались того же размера, что и в возрасте десяти лет. Для чего был проведен такой эксперимент, сёстры никогда не узнали. Как и обо всех других, таких же чудовищных.


— Мне очень страшно... Я даже на минуту не могу представить себе, что меня забирают от мамы, что какие-то люди хватают меня, привязывают к холодному цинковому столу, кругом блестящие медицинские инструменты… брррр, даже мороз по коже!


— И мне страшно даже подумать об этом. Но представь себе на минуту, какой ужас испытывали те, кто попал в лагерь. Как было страшно тем детям…


В лагеря смерти вместе с родителями привозили и детей. Они, как и их родители, были самых разных национальностей, но больше всего было детей еврейских. Было много цыган, поляков, русских, украинцев, белорусов… Всего здесь было двести тридцать пять тысяч детей и подростков, до освобождения дожили чуть более шестисот. Многие из них погибали сразу: в лагере их отправляли прямиком в газовые камеры.


Некоторых после тщательного отбора оставляли в лагере, они жили в специальных детских бараках, но правила, которым они вынуждены были подчиняться, были такими же чудовищными, как и для взрослых: тяжёлые поверки, когда приходилось стоять в строю по несколько часов, иной раз под дождём и снегом, босиком, скудная пища, побои и издевательства. Дети постарше должны были работать. Но были и совсем маленькие. На них проводились разные псевдомедицинские эксперименты, у них брали кровь для раненых немецких солдат. Нацистский врач Йозеф Менгеле, прозванный за свои страшные злодеяния Ангелом смерти, особенно интересовался близнецами…


В одном из залов музея есть фотография, которую я раньше уже видела в сети. Её сделали 27 января 1945 года, когда военнослужащие 454-го стрелкового полка 100-й стрелковой дивизии 60-й армии 1-го Украинского фронта освободили узников Аушвица-Биркенау.


На этой фотографии запечатлён момент, когда советские медсёстры выводят из бараков вдоль коридора колючей проволоки оставшихся в живых детей. В этой группе находились и те дети, которые выжили после экспериментов. Говорить сегодня о том, что это были за эксперименты, без содрогания невозможно: близнецов заражали разными инфекциями, а затем переливали кровь заражённого здоровому, пересаживали им органы или наоборот, удаляли, пытались соединять их с помощью хирургических операций. Когда я впервые прочитала об этом в документах на польском языке, я просто не поверила своим глазам и подумала, что я что-то неправильно перевела. Но потом встретила упоминание о таких «экспериментах» на русском.


Нацисты были уверены, что всё арийское население Германии должно иметь голубые глаза, поэтому в лабораториях Менгеле детям закапывали в глаза различные химические препараты, добиваясь нужного эффекта. Но, конечно же, цвет глаз им поменять не удалось. А вот зрение после таких экспериментов теряли многие. По разным данным, в лабораторию Менгеле были отправлены около 1300-1500 пар близнецов, из них остались в живых не более двухсот детей.


Так вот, на этой знаменитой фотографии стоят, взявшись за руки, две сестры — Ева (слева) и Мириам Мозес. Эти десятилетние девочки-близнецы были из семьи румынских евреев, которые попали в Освенцим в 1944 году. Отец, мать и две их старшие сестры Эдит и Алиса сразу были отправлены в газовую камеру, а Ева с Мириам попали к Менгеле…


В своей книге «Przetrwalam. Zycie ofiary Josefa Mengele» («Выжившая жертва Йозефа Менгеле») Ева Мозес-Кор подробно рассказывает о том страшном времени. Ведь ей удалось выжить не только после экспериментов Менгеле, но и тогда, когда эсэсовец, взбешённый тем, что узники в брошенном лагере искали на кухне какую-то еду, выпустил по толпе заключённых очередь из автомата. Ева упала в обморок, а когда очнулась, вокруг лежали только трупы. Ева не только выжила сама, но и спасла сестру, которая дошла до такой степени истощения, что потеряла волю к жизни. И тогда храбрая девочка, вызвавшись носить из кухни бадью с супом, воровала там картофель для сестры. И кухарка её поймала… Но не выдала. Иначе — неминуемая смерть.


«Во время работы над этим проектом для меня громче всего звучали голоса тех, у кого уже нельзя взять интервью: голоса миллиона ста тысяч человек, убитых в Освенциме, и в частности — более двухсот тысяч детей, умерших там, лишённых права вырасти и познать жизнь. В память мне врезался один образ, врезался в тот самый момент, как мне его описали. Это был образ «процессии» пустых детских колясок — собственности, украденной у погибших евреев, которую вывозили из Освенцима в сторону вокзала по пять штук в ряд. Узник, видевший эту колонну, говорит, что она ехала мимо него в течение целого часа».


— Ты говорила, что в лагере были не только еврейские дети из Европы, но и дети из Советского Союза. Известно ли что-то о них, как сложились судьбы тех, кто выжил?


— Детей вместе с родителями с территории бывшего Советского Союза стали отправлять в Аушвиц с января 1943-го по 1944 год. В основном это были те, кто поддерживал связь с партизанами.


Когда немецкие войска напали на Советский Союз, на оккупированных территориях были созданы так называемые айнзатцгруппы (я их упоминала ранее), которые занимались и транспортировкой в концлагеря, в том числе Освенцим и Майданек, целых семей, в основном из Белоруссии (из Минска и Витебска) и Украины (из Львова). В Аушвиц было отправлено не менее пятнадцати транспортов с гражданским населением с оккупированных территорий Советского Союза.


Я уже рассказывала, что те дети, которые, по мнению эсэсовцев, могли работать, делали это наравне со взрослыми. Маленьких или отправляли в газовые камеры, или проводили над ними медицинские эксперименты. Но было ещё одно «направление» — так называемая германизация детей. Этих детей специально отбирали по нордическому типу — по цвету волос, глаз, по росту — и отправляли в лагеря возле городов Лодзь и Потулицы.


Факт отправки детей из Освенцима для перевоспитания и германизации подтверждал и Рудольф Хёсс. Он писал: «Количество транспортов и количество детей, вывезенных из Освенцима в Лодзь, мне неизвестно. Какова была судьба этих детей в Лодзи, я не знаю. Слышал только, что дети там были рассортированы по расовой принадлежности и часть из них были отданы в немецкие семьи для адаптации». В документах, открытых после войны в архивах города Быдгощ, значится, что первым транспортом из Освенцима в начале ноября 1943 года было вывезено в Потулицы более пятисот сорока советских детей.


Известно, однако, из воспоминаний бывших заключённых, работавших в лагерном госпитале, и показаний Рудольфа Хёсса, что в небольших транспортах из лагеря вывозили для денационализации маленьких детей, особенно грудничков, польских и советских, ещё раньше. Последние транспорты с детьми были отправлены из Освенцима 16 и 17 января. Судьба детей из этих транспортов неизвестна...


Но в нашем городе живёт удивительная женщина Ангелина Суконникова. Девочкой она вместе с мамой и сестрой попала в такой лагерь в городе Лодзь. Её воспоминания вошли в книгу «Дни, как смерть, страшны», подготовленную к изданию в Воронежском государственном университете.


«Действия немца были отработаны до автоматизма, как у профессионала по выбраковке скота: дети подходили к вертикально стоящему деревянному бруску — это был определитель годности по росту. Отбирали для отправки из России не мелюзгу, а способных работать и быть полезными Германии. Тех, кто был ниже деревяшки, немец отшвыривал в сторону. Чуть дальше его "сослуживцы" завершали процедуру "списания" — выстрел за выстрелом...».


Десятилетняя Лина Суконникова подошла по росту и вместе с мамой, бабушкой и сестрёнкой попала в концлагерь Алендорф возле польского города Лодзь. Детей стали готовить к «новой жизни». Рыжая и злобная Марика обучала ребят немецкому языку. Если дети ошибались, била хлыстом по спине. Ангелине повезло, память её была феноменальной. Она всё запоминала с первого раза.


И вот их, отобранных для «лучшей» жизни, переодели из полосатых роб в красивые платья. Приехали какие-то люди и начали рассказывать, какие безграничные возможности открываются перед теми, кто поедет работать в великую Германию... Вдруг из толпы выбежала женщина и бросилась к офицеру, стала целовать его сапоги и умолять, чтобы её дочь оставили с ней. Тот вытащил пистолет и застрелил её.


К Ангелине подошла мама и сказала: «Доченька, я никому сапоги лизать не буду, но знай, где бы ты ни была, я тебя найду... Моли Господа, он нас не оставит. Мы будем вместе... Если тебя увезут, какую бы кличку немцы тебе ни дали, запомни, что ты из Воронежа и что тебя зовут Ангелина».


Никуда их отправить не успели: наши прорвались, и немцы в панике бежали. С территории лагеря их выносили на носилках. Кормили строго по часам — истощённых детей постепенно возвращали к жизни. Ангелина вместе с мамой вернулась в Воронеж, училась в университете и педагогическом институте, потом работала учителем.


В российской экспозиции Аушвица, посвящённой освобождению лагеря, гид пани Мария обратила наше внимание на информацию о девочке по имени Люда Бочарова. Ей было всего два года, когда её вместе с мамой привезли в лагерь. Перед самым освобождением её мать в общей колонне угнали в марш смерти, а маленькая Люда осталась в лагере. Когда лагерь был уже освобождён, на его территорию наконец смогли пройти люди, которые жили в самом Освенциме. Они были потрясены тем, что увидели.


Особенно тем, что в таких условиях находились и дети. Люду забрала к себе польская семья. Так Люда стала Лидией. И через семнадцать лет она нашла свою маму. Об этой истории писали тогда все газеты Советского Союза и Польши. Пани Лидия Антоно́вич и сейчас живёт в Польше, в городе Кракове. Но такие истории были скорее исключением. Большинство детей, оставшихся в живых, так и не смогли найти своих родных: они или погибли, или пропали без вести на страшных дорогах войны.


В книге Ирины Ирошниковой «Здравствуйте, пани Катерина!» как раз и описывается вся эта история. В ней есть очень тяжёлые моменты, но знать об этом нужно. Всем. Память об этом не должна исчезнуть бесследно".

2 views