• Анна Вислоух

«Хочу умереть за него». Жизнь и смерть о. Максимилиана Кольбе

Отрывок из книги "Помните, что все это было"


Подыскать адекватные слова, чтобы воссоздать хронику лагерных событий, невыразимо трудно. Ещё труднее рассказывать об этом твоим ровесникам. Но всё же я, мы, все, кто пишет и говорит об этом, обязаны хотя бы попытаться. Я вновь, чтобы набраться сил, мысленно отправляюсь в буковый лес возле концентрационного лагеря Бухенвальд.



В этом месте сотрудники мемориала поставили между деревьями простые палки. Лес как лес, а между деревьями — палки. Много. Это убитые и замученные узники Бухенвальда. Я представляю, что все умершие находятся здесь. Но они не похожи на призраков, блуждающих между тихими стволами деревьев. Это скорее сплочённая группа, защищающая свою территорию от праздного любопытства.


Они так и останутся тёмными тенями в сознании человечества. Они так и будут побуждать нас к неясным упрекам совести. Я вспоминаю слова бывшего узника концлагеря Дора Бориса Пахора: «… было бы хорошо, если бы гидам удалось оживить в воображении посетителей фрагменты прежнего зла, а впрочем, и это невозможно, поскольку потребовались бы легионы экскурсоводов, чтобы разбудить всех европейцев».


Наш гид по Освенциму пани Мария Вуйцик нас щадила… И я ей за это благодарна. Я пройду этот путь ещё не раз сама. Сделать это могут также и все другие. Я иду по Освенциму, Собибору, Доре, Нойенгамме, Майданеку, Маутхаузену, по многочисленным шталагам.


Я так и иду — от палки к палке, от факта к факту, словно ощупываю их руками и пропускаю через сердце значение каждого. Их невероятно много, обо всех рассказать невозможно, но есть такие, которые стали легендами и передаются из уст в уста, как предания.


Вот смотри, что я нашла.


— Что здесь написано? Это на каком языке?


— На польском. Как уцелело это письмо Максимилиана Кольбе к матери, я не знаю. Дошло ли оно до неё — тоже. «Дорогая мама. В конце мая я был переведен в концлагерь Аушвиц. У меня всё хорошо. Не беспокойся обо мне и моем здоровье, потому что Добрый Бог повсюду и заботится обо всём с любовью. Будет хорошо, если ты не будешь писать мне, пока не получишь следующей моей вести, поскольку ещё не знаю, как долго я здесь пробуду. Сердечно приветствую и нежно целую. Раймунд Кольбе».


Мне очень хочется думать, что она его читала и верила каждому слову. И ждала очередного письма. Представим, что так всё и было.


Но вот что известно точно: Максимилиан Кольбе ценой своей жизни спас заключённого Франтишека Гайовничка. Этот человек выжил, проведя в лагере более пяти лет. Каждый год 14 августа Франтишек Гайовничек посещал Аушвиц в знак благодарности священнику Кольбе, который умер вместо него. А в своём саду он поставил сделанный собственными руками памятник человеку, подарившему ему жизнь.


И сегодня я расскажу тебе эту невероятную историю.


— Подожди, это что — два разных человека? Почему в письме Раймунд, а ты говоришь о Максимилиане?


— Так же как и в православии, у католиков монах, принёсший обеты, меняет своё мирское имя. Раймунд Кольбе, вступив в францисканский орден, стал носить имя Максимилиан Мария, подчеркнув своё глубокое преклонение перед Пресвятой Богородицей. Затем отец Максимилиан стал священником и основал в Польше монастырь Непокалянув (монастырь Непорочной Девы). Когда Польшу оккупировали немцы, в монастыре укрывались тысячи беженцев, в том числе и почти две тысячи евреев.


Конечно, такая деятельность не могла оставаться тайной для гестапо. Зимой 1941 года отец Максимилиан был арестован, и в мае его отправили в Освенцим, где ему, человеку с одним лёгким (он болел туберкулёзом), пришлось пережить сполна все тяготы и унижения, которые выпали на долю узников. И здесь отец Максимилиан продолжал совершать богослужения, крестить, исповедовать, утешать.


Это воспоминания одного из немногих оставшихся в живых свидетелей того, что произошло в июле 1941 года в Аушвице, Михала Михерджиньского (Michał Micherdziński):


«Во вторник 29 июля 1941 года около 13 часов дня завыла лагерная сирена. Это был жуткий звук — более 100 децибел раздавалось на весь лагерь. Вой сирены означал тревогу, а тревога означала, что из какой-то бригады убежал узник. Эсэсовцы сразу же прервали нашу работу и повели заключённых в лагерь на поверку, чтобы проверить число узников. Для заключённых, которые работали на строительстве завода каучука, это означало семикилометровый марш в лагерь. Нас подгоняли, чтобы мы шли быстрее.


Поверка показала: из нашего 14-го блока убежал заключённый. Когда я говорю «в нашем», я имею в виду отца Максимилиана Кольбе, Франтишка Гайовничка, меня и других. Это было страшное известие. Всем заключённым разрешили разойтись по блокам, а нам объявили наказание — стоять «смирно» без шапок, днём и ночью, без еды. Ночь была очень холодной.


Когда у эсэсовцев была смена караула, мы быстро применили метод пчёл: те, кто стоял снаружи, перешли в середину, чтобы согреться, а затем снова поменяться местами. Те, кто был постарше, не выдерживали такого испытания. Мы ждали утра, думали, что хоть солнце нас немного согреет. Но нас ожидало худшее.


Утром немецкий офицер, комендант Фрицш закричал нам: «Из вашего блока сбежал заключённый. Но вы не донесли на него и не помешали ему, поэтому десять из вас умрут голодной смертью, чтобы остальные помнили, что малейшая попытка побега будет пресекаться». И начал отбор».


— Ты когда-нибудь думала о том, что испытывает человек, который знает, что это могут быть последние минуты его жизни? Что испытывали в эти минуты заключённые, услышавшие приговор…


— Думала. Но представить это всё же невозможно. И сам Михал на этот вопрос ответил так: «Я бы не хотел вспоминать все детали той ужасающей ситуации». Что ж, это как раз понять можно. Вот что он рассказывает дальше:


«Капитан каждому смотрел прямо в глаза, как стервятник, измерял взглядом, потом поднимал руку и показывал «Du!», что означало — «Ты!» Это означало, что человек умрёт от голода. И шёл дальше. Эсэсовцы вытаскивали бедолагу из строя, записывали номер и ставили рядом. «Du!» Это звучало, как удар молотка о пустой ящик. Все боялись, что в какую-то минуту палец может показать на него. Сердце колотилось, как молот. В голове шумело, кровь стучала в висках, казалось, что она сейчас польётся из носа, ушей и глаз. Это было ужасно.


Я и отец Максимилиан стояли в седьмом ряду. Он стоял от меня по левую руку, нас отделяли двое-трое заключённых. По мере того, как ряды перед нами редели, становилось всё более тревожно.


Счастлив тот, кто верит в Бога, кто имеет возможность обратиться к нему за поддержкой, просить о пощаде. Я молился Богородице.


Никогда прежде и потом, признаюсь честно, я не молился так горячо. Мы слышали это «Du!», но молитва придала мне силы, изменила меня так, что я стал спокойнее. Людям, которые верят, не так страшно. Они готовы принять судьбу со спокойствием, почти как герои. Это большое дело.


Эсэсовец прошёл мимо меня, смерив меня взглядом с головы до ног, прошёл мимо отца Максимилиана. «Понравился» им стоявший в конце шеренги Франтишек Гайовничек, сорокалетний сержант польской армии. Когда немец сказал «Du!» и показал на него, у бедняги вырвалось: «Езус, Мария! Моя жена, мои дети!» Конечно, эсэсовцы не обратили никакого внимания на слова заключённого, только записали его номер.


Отбор закончился, десять заключённых ожидали своей участи. Для них это была последняя поверка. Мы думали, что наконец-то этот кошмар завершился: болела голова, очень хотелось есть, опухли ноги. Но тут вдруг произошло какое-то движение в моей шеренге. Вдруг кто-то стал протискиваться вперёд между заключёнными. Это был отец Максимилиан. Он шёл короткими шагами, потому что в деревянных сабо по-другому не получится — их нужно придерживать пальцами, чтобы не упали. Он шёл прямо к группе эсэсовцев, стоявших у первой шеренги заключённых.


Мы замерли, потому что выход из строя — это было нарушение одного из самых жёстких запретов, который должен был неукоснительно соблюдаться. Иначе смерть. Мы были уверены: Максимилиана убьют, прежде чем он дойдет до конца. Но произошло что-то чрезвычайное, чего не знала история семисот концлагерей Третьего рейха. Никогда такого не было, чтобы заключённый мог выйти безнаказанно из строя. Для немцев это было что-то невообразимое, они просто окаменели. Они смотрели друг на друга и не знали, что предпринять».


Это была, по воспоминаниям Михала, совершенно нереальная сцена: «Отец Максимилиан шёл к ним в своей лагерной робе, с миской, прикреплённой сбоку, в деревянных сабо. Он шёл ни как нищий, ни как герой. Он шёл как человек, который знал о своей миссии. Спокойно встал перед офицерами. Наконец начальник лагеря опомнился. Разъярённый, спросил у своего заместителя: «Чего эта польская свинья хочет?» Они стали искать переводчика, но оказалось, что он не нужен. Отец Максимилиан сказал по-немецки: «Я хочу умереть за него». И показал рукой на Гайовничка.


Немцы были изумлены. Для них было непонятно, как это — кто-то хочет умереть за другого. Смотрели на отца Максимилиана, и в глазах был вопрос: или он сошёл с ума, или они не поняли его ответ. Наконец был задан второй вопрос: «Кто ты?» Отец Максимилиан ответил: «Я польский священник». Наступила звенящая тишина, каждая секунда казалась длиной в век. Капитан повернулся к отцу Максимилиану: «Почему вы хотите умереть за него?» Обратился на «вы». Никогда прежде и потом мы не слышали такого обращения от высокопоставленного офицера к заключённым.


Отец Максимилиан ответил: «У него есть жена и дети». В этих словах был весь катехизис. Он, человек с двумя докторскими диссертациями, которые защитил в Риме с отличием, редактор, миссионер, преподаватель университетов в Кракове и Нагасаки, считал, что его жизнь стоит меньше, чем жизнь отца семьи».


Все ждали, что будет дальше. Эсэсовец был уверен, что только он может решать, кому жить, а кому умереть. Он мог подвергнуть наказанию за то, что заключённый вышел из строя. Он мог приговорить к смерти от голода обоих. Прошло несколько секунд. Эсэсовец сказал «Gut» — «Хорошо». Он согласился с отцом Максимилианом.


Это означало, что добро победило зло. Нет большего зла, чем с ненавистью послать человека на смерть.


Но нет и большего добра, как отдать свою жизнь, чтобы другой человек мог жить. Добро восторжествовало. Три раза ему задали этот вопрос, и три раза он произнёс эти четыре слова: «Хочу умереть за него».


Немцы позволили Гайовничку вернуться в шеренгу, отец Максимилиан занял его место… Священник шёл в последней паре, помогая другому заключённому. Фактически это были их собственные похороны, ещё до их смерти».


Их повели в корпус 11. Он был изолирован от остальной части лагеря. В его подземельях находилась лагерная тюрьма. Я уже рассказывала, что в сентябре 1941 года здесь было проведено массовое уничтожение людей газом «Циклон Б».


В камеры, расположенные в подвалах, помещали узников лагеря и гражданских, которых подозревали в связях с заключёнными или оказании помощи при побегах, узников, приговорённых к голодной смерти за побег сокамерника, и тех, кого эсэсовцы считали виновными в нарушении лагерных правил и в отношении кого велось расследование. В подземельях было три вида штрафных камер. Камера №18 — это одна из камер, в которой находились узники, обречённые на голодную смерть.


Заключённые были помещены в камеру площадью восемь метров. Холодный мокрый цементный пол, чёрные стены. Осуждённые на смерть были брошены в тёмные подземелья блока нагими. Они не получали ничего: ни еды, ни даже воды. Обычно узники раздирали там друг друга, как каннибалы. Но на этот раз было не так... Максимилиан Кольбе постоянно молился и читал псалмы.


Эти молитвы проникали сквозь стены, слабея с каждым днём, угасая до шёпота вместе с человеческим дыханием. Он был духовным пастырем для умирающих, поддерживал, молился и отпускал грехи, осеняя крестом уходящих на тот свет. В тех, кто пережил отбор, укреплял веру и надежду: сведения о том, что происходило в камере №18, просачивались в лагерь, заключённые тайком обсуждали всё происходившее в эти дни в блоке 11. Среди этой погибели, ужаса и зла жила надежда.


Кольбе ничего не просил, не жаловался, он сидел в глубине камеры, прислонившись к стене. Часто его можно было увидеть, стоящим на коленях. Он добродушно смотрел в глаза эсэсовцев. Сами стражники уважали его и говорили, что ещё никогда в жизни не встречали подобных людей.


— Ты видела эту камеру?


— Да. Но в первое своё посещение Аушвица я не смогла спуститься в подземелье, только во второй раз, сделав над собой громадное усилие. Я должна была видеть это место… Ощутить хотя бы тысячную долю ужаса, охватившего умиравших здесь людей, просто встав на пороге этой камеры. Но понять это всё же невозможно…


Через две недели в живых оставалось только четыре человека. Бункер требовался для других узников, и 14 августа четверых оставшихся «ликвидировали». Максимилиан Кольбе провёл в камере смерти триста восемьдесят шесть часов, он умер не от жажды и голода, а только после того, как немецкий врач лагеря Бош сделал ему укол — ввёл в сердце карболовую кислоту. В последний момент Кольбе молился. Его жизнь угасла 14 августа 1941 года. После смерти тело Кольбе было сожжено в крематории, как и тела многих тысяч других узников Освенцима.


— Что стало дальше с тем человеком, которого спас отец Максимилиан?


— Он, как и Михал, выжил, проведя в лагерях пять лет. Эта история повлияла и на деятельность группы Сопротивления лагеря. Многие заключённые пережили лагерь благодаря существованию и деятельности этой организации. Немногие остались в живых, свидетелей поступка отца Максимилиана всего двое. Но до конца жизни Франтишек Гайовничек — а он прожил 95 лет — помнил своего спасителя:


«Я мог благодарить Кольбе только своим взглядом. Я был настолько потрясён, что с трудом осознавал, что происходит. Вся непредсказуемость случившегося: я, приговорённый к смерти, остался в живых, а кто-то по своей доброй воле отдаёт жизнь за меня, незнакомого ему человека. Не сон ли это?.. Меня отправили назад в лагерь, и я не мог ничего сказать Максимилиану Кольбе. Я был спасён, и понимал, что в долгу перед ним. Поэтому я всё это рассказываю. Необычная новость быстро распространилась в лагере: такое больше не повторялось за всю историю Аушвица. Очень долгое время я испытывал угрызения совести, когда вспоминал о Максимилиане. Для того чтобы я жил, ему подписали смертный приговор. Но теперь, после долгих размышлений, я пришёл к выводу, что такой человек, как он, не смог бы поступить иначе. Возможно, он думал, что как священнослужитель он должен был занять место осуждённого человека, чтобы подарить ему надежду...».


13 марта 1995 года Франтишек Гайовничек скончался, прожив свыше пятидесяти трёх лет после того, как Максимилиан Кольбе спас ему жизнь ценой своей собственной.

4 views