• Анна Вислоух

Как писать о страшных вещах в детских книгах

В моей книге "Помните, что все это было" почти нет авторских эмоций, она написана довольно сухо, особенно те страницы, где фигурируют факты.



Эмоций у меня как раз было очень много, и я их не избежала и в тексте, там, где волей своей писательской фантазии переносилась в Европу 40-х годов прошлого века и словно оказывалась среди своих героев. В одном из интервью Леонида Юзефовича о его книге "Зимняя дорога" прочитала: "...я описываю такие страшные вещи, что честнее говорить о них цитатами.


...Цитата здесь — более сильный художественный инструмент, чем диалоги и метафоры". Леонид Абрамович утверждает, что по возможности нужно убирать даже свою личную интонацию, хотя это может и не получиться, но если ты пишешь о таких вещах, твои эмоции никому не нужны, они только мешают. "Чем страшнее вещи, о которых ты говоришь, тем тише и бесстрастнее должен быть твой голос. ...Нужно попытаться понять, как было на самом деле, и рассказать об этом, а не сочинять, не рисовать воображаемые картины, не вкладывать собственные слова в уста исторических персонажей".


И я во многом с ним согласна, моя книга выстроена по такому же принципу. Хотя своей авторской интонации мне избежать не удалось. И сама того не зная, я шла параллельно с замыслом американской писательницы Джейн Йолен, которая долго писала фентэзи про драконов, а потом вдруг написала книгу "Дьявольская арифметика".


Ее героиня, девочка-подросток Ханна волшебным образом переносится в польское местечко, откуда ее вместе с другими жителями угоняют в лагерь. Йолен издала еще две книги по этой теме и тоже с элементами фантастики. Что сделала автор, чтобы рассказать об этой стороне мировой истории детям и в то же время не нарушить негласной договоренности детских писателей избегать в своих книгах излишнего насилия, излишних обвинений, излишней депрессивности?


Она придумала фантастический мир, который сглаживает для юных читателей ужасы жизни в лагере смерти. К сожалению, эти книги Йолен на русский на переведены и я о них не знала. Узнала случайно, когда свою уже написала. И использовала в ней элементы фантазии, дописывая и додумывая за своих героев их поступки, их фразы, их эмоции. Добавляя и свои.


В начале каждой главы я словно переношусь в то время и в те места, где происходят события книги. Это и оккупированный Краков, и лагерь смерти Аушвиц-Биркенау в польском городке Освенцим, и белорусские леса, и гетто Терезиенштадт, и Варшавское гетто... Это небольшой рассказ о том, что могло быть. И что было, но я будто иду или сижу рядом с моими героями и слышу, о чем они говорят.


"Фары ударяют в окна барака гетто. Подходят один или два грузовика, не знаю точно, в темноте мне не видно. Фонарики светят. Голоса во дворе. Тут же открывается дверь в барак. В дверях эсэсовец с фонариком, его луч бьёт сбившимся в кучку людям в лицо.


— Раус юде (Евреи, на выход)!


Но никто не хочет выходить первым. Толпа людей сбивается у стены, мальчишка лет семи прижимается к матери. Никто не кричит. Молчание. Оно застревает в ушах и больно распирает их, всё набухая и набухая.


И когда я осознаю, что ещё чуть-чуть и барабанные перепонки не выдержат напряжения тишины, она вдруг разрывается, и мальчишка, так же бесшумно, но всё же проделавший прореху в сгустке безмолвия, быстро забирается под нары. Это вижу и слышу только я. Даже его мать не понимает, куда он делся, беспомощно озирается. «Он под нарами, под нарами! Его не найдут!» — кричу я. Она будто улавливает мой крик, лицо её разглаживается, становится спокойным и… на нём проступает какое-то неизмеримое достоинство.


Нары очень низкие. Мальчишка заползает туда, забивается в самый угол, за какие-то баулы с вещами. В эту минуту он слышит голос матери. Людей уже гонят к дверям.


— Если останешься жив, не забывай маму.


Когда их подводят к яме, мать мальчишки всё ещё оглядывается, но его не находит. Во время расстрела она не увидит, как её сын падает в яму, обливаясь кровью. И это становится для неё последним утешением… «Господь пожалел и её», — позже напишет в своих воспоминаниях писатель Роман Левин. Тот самый мальчишка.


Полицай два раза с фонариком проходит вдоль нар. Мальчик видит только голенища сапог. Вот сейчас, вот… Полицай наклоняется, но под нары не лезет — взрослому это не удастся. Вдруг с чердака раздаются крики: там нашли двух спрятавшихся. Их бьют, выволакивают на улицу. Колонну пересчитывают ещё. Одного так и нет.


Он лежит под нарами. Я пытаюсь сказать, что сейчас в бараке будут заколачивать все окна и двери, нужно как-то выбираться. Он и сам это понимает, как только слышит первые удары молотка. Вылезает из-под нар, подкрадывается к окну. Распахивает его и… видит полицая у левого угла барака. Всё равно прыгает. Другого выхода нет. Его не замечают. Он сбегает вниз к реке и бежит, бежит. Босиком, по ледяной промёрзшей земле.


Пробегая по берегу, он слышит крики людей, команды на немецком, лай собак. Ветки мокрых кустов хлещут по лицу. Крики и выстрелы становятся глуше. Это расстреливают людей из гетто…


Мальчика приютит священник небольшого сельского прихода. После войны тот его разыщет. А вот другую свою спасительницу, прекрасную польскую женщину Флорию Будишевскую, нет. Она погибнет в гестапо".

0 views